Днепропетровский Молодежный театр приглашает на спектакли

17 октября Фестиваль корейской культуры "КОРЕЯДА-2015" в Днепропетровске

 Место проведения:

Дворец студентов ДНУ, г. Днепропетровск, пл. Шевченко, 1

Дата: 17 октября
-Выставка картин корейских художников: 14.00 - 16.00
-Гала-концерт и награждение участников: 16.00 - 18.00
-Пресс-конференция с участием Посла Республики Корея в Украине Сол Кьон Хуна и Президента Всеукраинской ассоциации корейцев Кан Ден Сика (время уточняется).
 В программе:
-Ансамбль «Торади» (Киев);
-Показательные выступления спортсменов тхэквондо;
-Выставка декоративного и прикладного искусства;
-Традиционные корейские песни и танцы;
-Современные корейские песни и танцы;
-Национальная кухня;
-Актерская труппа из Южной Кореи;
-А также корейские коллективы со всех концов Украины.
 
«Кореяда» — ежегодный фестиваль корейских общин Украины, на котором выступают коллективы и исполнители, работающие в жанрах как традиционной, так и современной корейской культуры. Проводится с целью популяризации корейской культуры, возрождения национального самосознания у этнических корейцев, укрепления дружбы между народами.
 
На этот раз фестиваль принимает Днепропетровское корейское общество «Асадаль», творческий коллектив которого стал призером прошлой Кореяды-2013 в городе Харькове.
 Свои таланты продемонстрируют корейцы из Киева, Харькова, Одессы, Днепропетровска, Донецка, Кривого Рога, Херсона и других городов Украины, а так же почетные гости из Южной Кореи.
 
Фестиваль проводится при поддержке Посольства РК в Украине и Днепропетровской ОГА.
 
Вход свободный!
Добро пожаловать!
 Телефоны для справок:
+38 (095) 234 85 12 - оргкомитет +38 (095) 235 38 64 – пресс-центр.

группа ВК http://vk.com/koreada2015


Надежда Ладоньщикова "Из ранней лирики. Посвящается эммиграции 90-х".

***
1.
Только взгляд, только голос твой.
Больно снег по луне скребет.
Наш табак над столом седой.
Наше время наоборот.
 
Ясно свечи горят во сне,
и беззвучно весенний шторм
засыпает цветами мне
и окно, и ресницы штор.
 
В бесконечность уйду, назад.
Я - давно, я уже бегу.
Это свечи - тогда горят,
мной забытые в том снегу.
 
Это звезды летят по мне.
Рассыпаются... Но - постой:
Ты же здесь сейчас, не во сне,
в самом деле передо мной.
 
2.
Разве это надолго нам?
Этих споров ненужный сон.
Где-то там есть великий храм -
днем и ночью светится он.
 
Разлетаются два крыла,
перелистывая простор.
Я, наверное, не могла
Отпустить тебя до сих пор.
 
Эти звезды в окне, как в раю,
Эти сорок дорог впереди.
Ты уедешь. Память мою
захвати.
91г.
 
 
***
 
Забудется все.
Все нити раскрутятся,
Закончатся лестницы,
слезы рассудятся.
А ветер внушает,
он так утешает:
- Забудется, милая,
все забудется.
И весь этот шум,
вечерний, древесный,
поющий, что мир -
одна молитва,
что мир известный
совсем не тесный,
что только чудится
боль и битва,
забудется. Милая,
все забудется.
И все объяснения,
давние, тихие,
которые, может,
потом осудятся,
все наши странности,
все наши сдвиги
забудутся, милая.
Все забудется.
Останется только
души звучание,
души свечение.
Может, пение,
может молчание,
может, просто -
кому что судится.
А наше отчаянье,
а радость случайная
забудутся, милая.
Все забудется.
...Луна - как памятник.
Голос студится.
Мне снится поезд
дьявольской силою.
Шумит сквозь слезы он.
Но все забудется.
Забудется - все!
Забудется, милая.
1991г.
 
 
***
 
Вот он лежит спросонок -
мир - смотрите, молчите.
Ваш сумасшедший ребенок,
ваш Великий Учитель.
 
Я все мечтаю заранее
о том, каким же он станет.
Растут драгоценные камни
Прямо в горшках герани.
 
Птицы летят со стонами
и непостижимым смехом.
Между живыми колоннами
мне отвечает эхо.
 
Немею и холодею,
себя с ним ближе знакомя.
Я поняла, где я:
я просто в пустом доме.
1991г.
 
 
***
 
...И прощание - будто крылья
разлетелись в разные стороны...
Стихнет музыка от бессилья,
будто лучшие струны оборваны.
 
Провожу ли тебя на вокзале,
обниму ли под самолетом -
и мельчайшие встанут детали,
встанет в памяти год за годом.
 
Снова солнцу по небу трогаться,
к подоконнику тени желтые.
Будет сердце болеть и дергаться,
будут падать слезы тяжелые.
 
Мы с тобой никогда не расстанемся,
может, в мире не этом встретимся,
состоится наш главный танец.
Не разъедемся. Не отвертимся.
 
И лучи из глаз так смешаются,
вспыхнув, станут звездой сверхновой...
Знаешь, все же мечты сбываются,
хоть погаснет окно мое.
 
Знаешь, звезды, наверно, помнят,
помнят весны, церкви и ливни,
как горела во мне, как в домне,
эта вера во все счастливое.
1994г.
 
 
Эмигрантское
 
Мы не увидимся больше, Наташа. 
Оставь мне на память что-нибудь наше.
что-нибудь самое-самое наше,
что-то давнишнее, что-то тогдашнее.
 
Не веришь, что мы не увидимся больше?
Ты вспомнишь, конечно, и в Вене, и в Польше,
Но, если вернешься, как только дашь руку,
увидишь, что мы потеряли друг друга.
 
Мне предстоит понимать долго
все, отчего сейчас вою волком.
пойму ли когда-нибудь твой тепловоз,
и запах, и звук пролетевших колес?
 
Оставь мне на память что-нибудь наше -
футляр для очков зеленый вчерашний.
А впрочем, не надо - что взято судьбой, 
пускай навсегда уезжает с тобой.
1990г.
 
 
***
 
На мир и на себя не злая,
дождем с руки,
не жалуясь и не желая,
пишу стихи.
 
Не праздную победный топот,
ни жизнь - борьбу.
Смотрю в огонь: сожги весь опыт,
сожги судьбу.
 
Мечты тяжелые червонцы
менять не лень.
Я помню церковь, помню солнце,
и помню день.
 
Любви отпущенные вожжи
в степь без следа!
Люблю всю жизнь теперь - прохожих
и города.
 
Не объяснить одним молчаньем
сожженный мост.
Тебя целую - на прощанье
под шепот звезд.
 
Цветы и вечер. Тает где-то
еще гроза.
За все спасибо - за куплеты
и за глаза.
1994г.
 
 
Дорожное задумчивое
 
Я пришла на край Земли:
- Добрый вечер.
Больше некуда вперед - не назад же.
Мне бы крылья, да не выдержат плечи,
я себя не в силах выдержать даже.
 
Не мираж ли? Край Земли не бывает.
Видно, пропасть перепрыгнуть мне страшно.
Только что там за туманом пылает?
Но если некуда свернуть, то неважно.
 
Если б крылья, и забыть бы все ссоры
(не уснешь ведь на краю, не станцуешь),
чтоб увидеть в небе радужный город
и дорожку - прямо к Солнцу - косую.
 
Выходили бы октавы навстречу...
Но чего мы еще здесь не сказали?
Всем по лучику пришлю.
Добрый вечер.
На краю Земли стою.
На вокзале.
1993г.
 
 
***
 
Осень дождем и покоем застыла.
- Не уходи, - говорит.
- Здесь все знакомо, хоть тускло, уныло
лампа в подъезде горит.
 
- Не уходи из этого дома,
детства не береди,
не надо нам даже небесного грома.
Не уходи.
 
- Сядем на месте прежней ссоры,
глупости давней и слез,
книг про разреженный воздух просторов,
трассу космических грез.
 
- Лучше не знать, чего знать невозможно,
помни уют этих стен.
Что-то в последнее время тревожно.
Ты не забудешь совсем?
 
Душу погладит большими слезами,
желтый листок оброня.
Я ей отвечу одними глазами:
- Прости и не плачь без меня.
1993г.
 
 
Дорожное космодромное
 
Рыдать не велит, листвой шевелит
вечно Древо.
И справа болит, но сердце горит -
слева.
 
Уйти за фасад!.. Дожди моросят,
ноют.
Прощайте, глаза, не стоит назад,
Не стоит.
 
Жизнь - монолит, когда он надбит -
странно.
Но вдруг его вид цветком оттенит
рана.
 
Все, что орет - знаю, уйдет
в Лету.
Полный вперед! Новый Год.
Ракету...
1995г.
                           
 
***
 
 
                           И пусть мне вечер зажигает свечи,
                    И образ твой окуривает дым,-
                              Но не хочу я знать, что время лечит,
                      Что все проходит вместе с ним.
                                                      В. Высоцкий
 
Ничего нам не сможет помочь,
и покоя уже не видать.
А увидим - темную ночь,
то, чего нам не стоило знать.
 
Как собака, мне память верна,
принимаю ее, не крича.
Все слова, без прощенья и дна,
помещаются в слове "прощай".
 
Время тихо шумит за окном, 
и потери уносит в поток.
Мы друг друга уже не найдем,
и блокнот беспощадно промок.
 
Все уходит дождем у окна.
Все неправда теперь, невзначай...
Помолчи... все слова, что без дна,
помещаются в слове "прощай".
94г.
 
 
Бетховен
 
Смотрю на фотографию твою
до умопомраченья, как на озеро,
и думаю - я все еще люблю,
что время тонкой льдинкой заморозило.
 
Чего как будто нет уже нигде, 
что, показалось, помню я одна.
Воспоминания - как по воде,
под клавиши Бетховена - до дна.
 
Идут - из светлого былого сна,
из самой дали счастья моего!
На голову накатится волна,
и только слезы, больше ничего.
95г.
 
***
 
Ракурс - осень на своем престоле.
Что-то с осенью. В себе ли, в ней,
я сижу без света и без боли,
думая о смерти и весне.
 
А потом на набережной в сумерках
будут тучи помнить - не о нас.
Слушая, как день прошел, и умер как,
за ближайшим зданием погас.
 
Льдиною перед дворцами льдинными 
замереть на вдохе, не кроша 
ветер, улетающий с любимыми.
Время отлетело, как душа.
 
Осень - только половина лета.
Тише звук. Отчетливее зов.
Боль- всего лишь половина света,
боль - это деление часов.
 
В первый раз ли душу мы забросили?
Зов души - или галактик вой?
Я частица этой старой осени.
Я частица старости самой.
 
Боль - лишь третья половина лета.
Осень - громыхание часов.
Хлопает незапертая где-то 
дверь - и скоро отлетит засов,
 
Глаз кошачий с Северного Полюса
отмеряет синие цветы.
Мы куда-то постоянно молимся,
у черты темнеющей воды.
 
На восходе пролетела яркая,
пролетела странная звезда.
Я, спросонья тапочками шаркая,
снов не понимаю иногда.
91г.
 
Песня
 
И - только небо впереди,
уснули кошки, что в груди,
а позади - не больше десяти
домов. 
Степь.
И - только, камень, пролети,
а впрочем - не жалей кости, серп.
А нет - так разреши пройти.
Жизнь первой ласточкой была,
и - добела. Потом - дотла. 
и позвала
Степь. 
Крест.
И только небо впереди, 
уснули кошки, что в груди,
а позади - не больше десяти
домов.
Лес.
И все же - разреши пройти.
И кто-то шел, и кто-то звал,
и кто-то - ничего не знал,
не знал, что впереди провал,
и пал.
Экзамен сдал, и мир стал мал,
а тот, кто знал и кто не звал,
отстал.
Он первой ласточкой не стал,
не пел, не спал, а долго ткал, 
чтобы дотла и добела - 
колокола.
Сползли все тени со стены,
из окон улетели сны,
а он все ткал и ждал войны.
Пришла.
Идешь, поймешь,
скорбей не множь,
и так хорош
крест.
Еще аккорд, еще верста,
вместо распятого Христа - 
воскрес.
И - залпы пламени вдали,
цветы на знамени Земли.
Только ничью не раздели
месть.
94г.
 
Разговор с дождем
 
                                                     В этот час, полночный час 
                                                     Заунывной вьюги 
                                                     Отойдите от меня, 
                                                     Недруги и други. 
                                                                   Иеромонах Роман 
(Александр Матюшин)
 
Выйдите все - 
Как будто переодеться,
мне нужно сбросить с себя
тяготы, будто лишний вес,
мне нужно укрыться
чем-то из сердца,
людям душа - только лес, темный лес.
       
Выйдите все -
я думаю ни о ком.
Я вспоминаю вас
В контексте большой звезды.
И только тогда
выйдет из горла ком,
Когда с неба прольется много воды.
       
Этот дождь во дворе -
то же, что музыка в доме.
Тут никто ни при чем,
будто сбои в Божьем НИИ.
Так давно мы в Игре,
а с условием всё не знакомят.
Я останусь с дождем,
чтоб остались только свои.
       
Оставляю ангар,
чтоб учиться падать на лапы.
мне не нужно чужих
потому что их где-нибудь ждут.
их разбудит удар
моей сброшенной шляпы,
мой открытый маршрут.
96г.
 
 
***
 
На фоне дождя - лица,
на фоне дорог - даты.
Время не может длиться,
если нет виноватых.
 
Это - не просто лица.
это - чего-то ради.
Время не может длиться, 
не отражаясь во взгляде.
 
За угол, за страницу,
в переводах и главах...
Время не сможет длиться,
если не будет правых. 
99г.
 

"Из ранней лирики. Разное"

Родилась в 1970 г. Всю свою жизнь живу в Днепропетровске (официально написано, что родилась в Москве). Закончила специальный педагогический класс СШ 28 (ныне гимназия). Не закончила ДГУ (биохимия, физика). Много времени посвятила занятию астропсихологией. С юных лет творила поэзию, поже - и прозу (в т.ч. в жанре фантастики). Впервые опубликована в сборнике молодых поэтов и прозаиков "Негода" "Днепропетровск, "Січ", 1996г., псевдоним Надежда Алексеева). Впервые читала свои стихи на областном радио в 1993г (под тем же псевдонимом  - Надежда Алексеева, который больше не использовала нигде). Позже публиковалась в альманахе "На порозі" (Днепропетровск, АТЗТ "Арт-Прес", 98г.), в газете "Днепр Вечерний", в приложении к альманаху "Артикль" "ФД" (Днепропетровск,  "Артикль, 97 г.), есть два персональных сборника стихов и прозы - "Диалектический романс" (Днепропетровск, "Гамалія", 2012 г.) и "Стихи, рассказы, заметки" (Днепропетровск, издатель Надежда Тубальцева , 2013 г.).
Творчество в основном (но не только) на сайтах:
http://www.stihi.ru/avtor/nadyoja
http://proza.ru/avtor/nadyoja,
http://www.stihi.in.ua/avtor.php?author=46705,

http://nadyoja.avtor.me

Для связи с Надеждой Ладоньщиковой e-mail: nadyoja@mail.ru

Детское

Расстелю я коврик на полу,
сяду в мягких тапочках, в халате,
свою куклу на руки возьму
в длинном белом с розочками платье.

Снова в детство с ней перенесусь,
снова маленькой на время стану,
в сказку невозможную вернусь,
куклы, платья, лоскутки достану.

Так тепло, и тикают часы,
занавеска снегопад скрывает.
Заплетаю кукле две косы,
ленточки по цвету выбираю.
1985г.

***

Вдруг из воспоминания тумана,
из времени, из космоса, из сна,
сквозь зиму - как-то снежно, как-то странно,
картинками из детства принесла
снежинка и мечта зачем-то мне
те окна, что в вечерней снежной тьме,
сквозь ветки, странным холодом сияли,
но почему-то детство согревали.
И трещины на каменной стене,
и солнечные блики на полу,
и радость каждой встреченной весне,
и таянию, теплому стеклу.
С балкона звезды хорошо видны,
укачиваю куклу на руках.
Теперь отвыкла я от тишины,
что в этих старых пряталась дворах.
Но из воспоминания тумана
из времени, из космоса, из сна,
сквозь зиму - так по-детски и так странно
ко мне снежинка на окно легла.
1987г.

Романс

Мне листья с высоты приветы шлют,
проспекты заливают желтым светом.
А я тебя по-прежнему люблю,
и даже больше, чем весной и летом.

"Не уходи! Не уходи! Не уходи!" -
Стучался пульс во сне и под дождем.
Мне б подойти, мне б только взгляд спасти,
Но мы опять чего-то молча ждем.

Друг друга знали мы тогда едва ль,
и многое пришлось потом понять.
Стоим на месте - и уходим вдаль.
И молча разъезжаемся опять.

Летят все листья в клумбы и крыльцо,
тебя куда-то ветер гонит в спину.
Когда увижу я твое лицо,
Когда я маску от него откину?

Опять все это под дождем гудит,
как будто никуда не уходило.
Что это - кроме слез "не уходи",
и мокрых, желтых листьев на перилах?
1987г.


***

Мне не жаль уходящего лета,
если б в осени - стылой и нежной
под дождем было сердце согрето
музыкальной и твердой надеждой.

Если б с каждым стареющим годом
разрешались судьбы поединки.
Непонятным, узорчатым сбродом
глянут в лужицах первые льдинки.

Замелькают по улицам зонты,
оттенят незнакомые лица.
Может, вспомнишь последний мне сон ты,
если осень особенно снится?

Если силы у сердца могучи,
вспомнится, что забыто когда-то,
и с дождем разметается в туче
Патетическая соната.
1987г.

***

Как весной, все небо улыбается,
блеск лучей - от края и до края.
Может быть, и счастье возвращается,
просто я его не замечаю.

Я иду осенней шумной улицей,
лужи высыхают на дорогах.
Может быть, не стоит сердцу хмуриться,
может, впереди еще так много.

Улыбнулись осени угрюмости,
шепчет ветер: "рано еще стариться".
Может быть, пора поверить юности?
Может быть, мечты еще сбываются.

Может быть, и счастье возвращается,
просто я его не замечаю.
Как весной, все небо улыбается,
блеск лучей - от края и до края.
1987г.

Снегопад

Я не буду оконные рамы ломать,
если снег за окном в день весенний не пустит.
Никогда не забыть. Никогда не понять.
Что-то в чувствах не выдержит скоро - и хрустнет,

И покатится эхом в большой снегопад,
И уйдет в никуда, приглушенно рыдая.
Так и буду стоять, обернувшись назад,
пусть слетится на голову снежная стая.

Замерзая, увижу цветной полубред,
не разбудит пощечина зимнего ветра,
и забуду, что больше со мной тебя нет.
Даже если ты здесь, через несколько метров.

Никогда не забыть. Никогда не понять.
И разгонится сердце, и прыгнет на шею.
Да, на сердце, наверное, нужно пенять.
Я не жду, но, жалею. Ты слышишь - жалею.

Время лечит. Пройдет и сегодняшний день,
и душа, без сомнения, раны залижет.
Но останется тихая лунная тень.
Подойдет - и прошедшее сделает ближе.

Чтоб однажды мне все это вспомнить опять,
через годы - и новые милые лица,
Чтобы, глядя на снег, твое имя назвать,
и дрожащими пальцами в рамы вцепиться.
1988г.


Книга

Лаковая, цветная.
Картины, пейзажи, лица.
Ведь никто не узнает,
пока на полке пылится.

Вот, повинуясь мигу
(пусть бросится взгляд свежий),
я разорву книгу,
листы по стенам развешу.

И не всегда - мигу,
всей жизни своей - тоже:
себя сотворю, как книгу,
листы на всем свете брошу.
1988г.

***

Летает зной по тротуарам,
гоняет пыль, я снова тут.
Беседы с памятником старым
ели дремучие ведут.

Стояли у бордюра лужи -
апреля пьяная вода.
Когда был вечер, снег и стужа,
мы здесь прощались иногда.

Рукопожатья увертюра,
троллейбус открывает дверь.
в сугробе не найти бордюра...
я снова здесь стою теперь.

Троллейбус жду. Июнь в исходе.
Апрель мне вспомнился опять,
где сны сцепились в хороводе,
где ничего нельзя понять.

Летает зной по тротуарам,
гоняет пыль, и снова тут
беседы с памятником старым
ели дремучие ведут.
1988г.

Алла Алексеева "Сублимации"



кто ты? кто я?
ускользающее вдохновение..
призрачной сирены пение
все уводит и уводит в забвение,
отторгая намек озарения..

гениев аннулирую миллениум..



ПОСЛЕДНИЙ РАЙ

последний рай… моя последняя прелюдия.
и в маскарад меня похитили тела.
еще немного и совсем себя забуду я.
еще немного и души коснется мгла,
такая тихая, случайная.. зыбучая..
совсем ничья в прозрачном холоде стекла.
мой декаданс.. моя поэзия колючая..
и реверанс в пустой веранде.. голова
стучится в двери.. снова мечется бездумная
и холостые подбирает наугад.
ах, эта жажда опьянения безумная.
мой мальчик Эрос вновь агонией объят.



 НИЧЕГО НЕ ГОВОРИ

ничего не говори,
чтоб не наступило утро.
чтоб сияли фонари
ярким блеском перламутра.

ничего не говори.
растворись со мной в дурмане
жаркой трепетной любви.
мотыльков огни так манят

упиваться сладкой мглой
и любить без сожалений…
губы жжет лукавый зной,
мягко тянутся мгновенья.

словно ты и я пьяны
от бурлящих в теле соков.
стелют снег под веки сны
самый сахарный и теплый…

ничего не говори,
чтоб не наступило утро.
чтоб сияли фонари
ярким блеском перламутра.



НЕУЖЕЛИ МОЖЕШЬ..?

неужели ты можешь меня не любить?
я хочу проникнуть в самое нутро.
я хочу овладеть твоим разумом.
я хочу быть пьяной от чувства полноты,
танцуя на краю среди красных маков.
хочу стать вязким наркотиком для твоих губ.
неужели ты можешь меня не любить.

неужели тебе не жаль птицу,
запутавшуюся в терновнике?
я знаю, ты пьешь ее страдания, как воду,
продлевая свою сладкую муку.

неужели ты не хочешь спасти цветок,
дрожащий в бесплодной ночи?
я знаю, сквозь яркие узоры моих глаз
ты проникаешь в рай своего темного Я.
ты не можешь остановится.
ты не можешь не любить.
не можешь не любить.
ты любишь.

 
ПРИКУСЫВАЙ ГУБЫ..  ПРИКАЛЫВАЙ БАБОЧЕК..

таких не бывает в твоей голове.
такие приходят случайно.
и тихо уходят сквозь дыры в тебе,
всегда облаченные тайной.

таких красит ярко унылый январь.
на бледную нежную кожу
мерцание бликов холодный фонарь,
как пальцы любовник, положит.
и снова.. и снова до дрожи

прикусывай губы, прикалывай бабочек
к ее волосам и ресницам.
она любит грубо, она губит ласково.
чтоб после безжалостно сниться..

ей точно мешает тяжелая бронь.
к лицу больше прочность корсета.
ей принц ни к чему, лучше преданный конь.
а кисть знает вес пистолета.

в агонии вечер разлил свою блажь
на сладкое мягкое тело.
она не спеша совершает пассаж.
она в сотый раз королева.
без страха, без слез и без гнева

прикусывай губы, прикалывай бабочек
к ее волосам и ресницам.
она любит грубо, она губит ласково.
чтоб после безжалостно сниться..

таких не бывает, ты знаешь и сам.
в пылу опьяняющей жажды
целуй эти губы, молись этим снам,
обретшим дыханье однажды..



16мая 2015 IФестиваль современного искусства в Днепропетровске


Работы принимаются с 1 мая 2015 года по адресу: ул. Красная площадь, 5-А. Музей украинской живописи, куратор проекта Игорь Куделин +3 8098 592 38 86  kydelin2000@yandex.ua,

Открытие фестиваля 16 мая 2015 года



Виталий Амутных рассказ "Таланt"

рассказ "Tаланt"

Скачать

       

      Боря знал, что у него есть талант. Едва ли не самыми первыми среди образов этого мира, осознанных им, были слова бабушки Фриды Наумовны: «Так покакать может только очень талантливый ребенок!» В дальнейшем о словесные подтверждения своей исключительности он спотыкался буквально на каждом шагу. В разное время и в разных ситуациях его талант восхваляли практически все представители его окружения. И продолжалось это добрых два десятка лет, как все в жизни его вдруг, негаданно и вовсе нежданно взметнулось, завертелось, запрыгало и переменилось нацело в одночасье.

      А началось все с того, что его отец оказался подлецом и спутался с одной молоденькой, но очень обеспеченной мамзелью из Хайфы. Боря хорошо запомнил, как надрывно кричала его мать: «Ты мусорщик! Ты отрава моей жизни!» – в то время, как отец молча складывал в чемоданы всякие тряпки, каминные часы с фигурками из позолоченной бронзы, какие-то даже ложки… Тут-то все и началось.

      Борин папа не был управляющим банка, ни префектом центральной части города, он держал небольшое ателье по пошиву верхней мужской и женской одежды. Но у папы была способность собирать под крышей своей мастерской высококлассных закройщиков и портных, что обеспечивало ему и его семье пусть не заоблачный, но весьма приличный, а главное – постоянный доход. А денег семье с каждым годом требовалось все больше, и потому, что мода на объемы потребления и качество потребляемых продуктов разбухала, как на   Утром он заявился домой рассеяннее того, каким обычно возвращался со своих ночных дежурств. Все в доме спали, и мама, и жена Эля, которой он успел обзавестись год назад. Все в том же невнятном раздумье непонятно о чем, он прошел в ванную, принял душ. А после того долго рассматривал себя в зеркале.

      Его полная, к низу расширяющаяся фигура была в точности такая же, как у отца. Тело его, белое нежное, казалось, вовсе было лишено определенных форм: при каждом движении то, что находилось под этой бледной кожей перетекало туда или сюда вполне произвольно, точно это было и не тело, а жидкостью наполненный полиэтиленовый мешок. Лицом своим Боря тоже никогда не был доволен вполне: одутловатое и такое же бесформенное, как тело, оно напоминало чем-то мамино, но, лишенное присущей маминым чертам энергии, смотрелось вовсе блеклым. И, хотя с детства ему приходилось слышать от родных, что он очень красивый мальчик, верилось ему в это с трудом. К тому же, даже собственный вельми толерантный взгляд на себя не в силах был укрыть то обстоятельство, что смотрится этот пришедший из Зазеркалья брюхан на добрые тридцать семь.

     Накинув на плечи мамин банных халат, весь в букетиках незабудок, он пошлепал на кухню, чтобы затолкать в себя необходимый объем пищи, и тогда, с ласковым чувством в желудке, забраться в нагретую Элей постель. Однако Боря долго жевал будто бы слишком жесткие в этот раз фаршированные куриные шейки, глядя прямо перед собой в окно на улицу, и не видя, как уличные торговки, одна за другой пробегая по улице, волокут за собой груженые товаром тележки, начиная новый день; челюсти механически перемалывали пищу, а до слуха его все настойчивее доносился стук соседей, колотивших в пол, то есть в свой потолок. «И чего это они с утра пораньше?» – тронула его сознание слабая мысль. И только когда, повернувшись, он увидел бегущую по полу из ванной комнаты неширокую струйку воды, - понял, в чем дело.

      На следующий день у Бори не было дежурства, но он почему-то сам позвонил сменщику Мише и предложил выйти на работу за него. Миша был немало удивлен, но согласился с легкостью.

      Надо ли говорить, первое, что сделал Боря, оставшись один в доверенном ему хозяйстве, - был поход в знакомый ящик электронной почты.

   1 июня 2001  9-11

   Привет, Николай!

   Мои слова о Твоем романе - вовсе не дань вежливости и, как ты пишешь, интеллиГЭнтности. Это действительно интересный текст (сюжет, образы, язык и т.д.). Что касается публикации, - я бы того желал, но пока сам я не издатель, увы. Если получится, постараюсь сыграть роль свахи. Но, как я говорил, художественными редакциями я не занимался, - в «Яндексе» Ты мог видеть, что мои книжки все - прикладные. Однако, все же хотелось бы узнать, чем там все в Твоем романе завершается. Петр.

      Но кто же был тот злодей, посягнувший на Борину вотчину, кому адресовались эти слова? Теперь совершенно очевидно выказывалась необходимость доступа к ответным посланиям. Учетные записи их не предоставляли. Но благо, у Бори теперь появилось немало знакомых, лучше, чем он владевших премудростями электронных дорог. Пришлось, правда, немного поунижаться перед Толиком, известном в узком кругу под высокопарным, но вполне красноречивым прозвищем –Крэйзи Хакер. Обычно за спрошенную Борей услугу Толик требовал весьма конкретного денежного вознаграждения, однако на этот раз удалось отделаться несколькими десятками комплиментов его исключительности, на которые тот был особенно падок, ну и… конечно, потрепанным самолюбием. И вот в руках у Бори одна из тех вирусных программ, которые на компьютерном сленге именуются «троянцами». «Ты сперва придумай какое-нибудь такое сообщение, интересное, а главное правдоподобное, чтобы твой лох, когда увидит его в своем почтовом ящике, поверил ему и непременно открыл», - наставлял Борю Крэйзи Хакер, высокомерно оттопыривая губы, чтобы выпустить сизую струю табачного дыма. «Ну, я не знаю… - колебался Боря. – Может, написать как бы от того, второго?» «Фигня! – морщился компьютерный гений. – Он сразу поймет, что тут что-то не так. Начнет спрашивать своего кореша, писал тот или нет, - и вместе они быстро выяснят, что просто кто-то забрался в компьютер. Ты вот что… Если, конечно, он - супер, то все равно тебя расколет. Он вообще рубит в этом деле?» «Не знаю… Сомневаюсь», - уже начинал пугаться собственной затеи Боря. «Ты вот что, пришли ему письмо, как бы от компании «Майкрософт», мол, надо залатать дыру, потому, будьте добреньки, запустите вложенный файл… Ладно, давай я тебе накалякаю».

     Таким образом Боря получил возможность администрирования чужой машиной, он теперь обладал контролем над всеми ее функциями, когда хозяин, без сомнения фетюк (мог бы заметить, что машина начинает «тормозить»), выходил  в интернет. Однако помянутого романа Боря там не нашел, - то ли автор хранил его на дискетах, то ли текст был как-то там закодирован, - а подключить к поискам Толика он не считал возможным. Так что ничего интересного здесь Боря для себя не нашел, ничего, кроме писем. 

      


Виталий Амутных пьеса "Ein Mal ist kein Mal"


 Ein Mal ist kein Mal

 

сцены

 

Ein Mal ist kein Mal, Drei Mal ist Ein Mal, Ein Mal ist kein Mal, Drei Mal ist Ein Mal, Ein Mal ist kein Mal, Drei Mal ist Ein Mal

Скачать пьесу

 
 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 

 

ДЖУЛЬЕТТА ПЕТРОВНА – чуть меньше или чуть больше 60 лет; возможно, слегка полновата, что впрочем, отнюдь не безобразит ее

 

ЭРНА - 102 года, бабушка Джульетты.

 

АЛИНА – 17 лет, внучка Джульетты Петровны

                  

НАТА

КАТЯ                                                одноклассники Алины,                                                                 

ПУШКИН, он же ВИТЯ           

 ДЖОН, он же ИВАН - 22 года

 ВРАЧ

 

 

 

СЦЕНА ПЕРВАЯ,

в которой рассказывается, как одна пожилая дама

возмечтала о том, чтобы возвратить ушедшую

молодость, и как чудодейственным способом ей этого

удалось достичь.

 

      Большая комната, обставленная не слишком дорогой, но очень старой дубовой мебелью. На авансцене (несколько справа) массивный овальный стол под зеленой плюшевой скатертью с золотчатым бахромистым краем. За столом сидит Эрна – темное широкое суконное платье, в сумрачном узоре которого можно различить мотив гранатового яблока, вероятно, времен ее молодости; на плечах узорчато дырчатая то ли шаль, то ли мантилья; из-под рукавов платья выглядывают рукава рубашки, отделанные широкой расшитой тесьмой. На шее ленточка с портретной миниатюрой. Остатки седых волос скрыты под декоративной сеткой. Скрючившиеся от старости узловатые пальцы оцепенело лежат на зеленом плюше. Да и сама старуха абсолютно неподвижна, так что можно даже принять ее за манекена. На столе перед Эрной шелковый веер, украшенный черепахой и перламутром, три книги в современных, но изрядно обшарканных переплетах; на одной из них – монокль, рядом разложена разнокалиберная мелочь.

      В левой части задней стены большое окно, обрамленное шторами зеленоватого аксамита, как и скатерть – со златопрядной каймой и кистями. Меж шторами бездонный провал – в его черноте сияет узенькая диадема очень молодого месяца. Перед окном резная конторка. На конторке лежит раскрытая книга. Слышны звуковой сигнал и стук колес где-то далеко проходящего поезда.

      Посреди комнаты стоит пара дорожных саквояжей.

      Справа большой диван: вроде и современный, но странным образом в стиле своем будто бы намекающий на голландскую готику.

      На диване лежит в пижаме Алина, отвернувшись к спинке дивана. Рядом с ней сидит Джульетта Петровна, одной рукой гладит ее раскосмаченную голову, другой – перебирает выставленные на маленьком столике аптечные склянки и шелестящие упаковки с цветными облатками. Вздыхает.

 

     АЛИНА (резко поворачивая голову к Джульетте). Я все равно… (Всхлипывает). Все равно… (Так же резко отворачивается).

      ДЖУЛЬЕТТА. Ну будет, будет.

      АЛИНА (поворачивает голову к Джульетте Петровне). Я все равно вскрою себе вены. (Резко отворачивается).

      ДЖУЛЬЕТТА (вновь сострадательно вздохнув). Что ты говоришь, внученька… Ты хочешь нам с Эрной сделать больно?

      АЛИНА (бубнит в подушку). Эрне все равно. Эрна вообще ничего не видит уже и не слышит. (Порывисто поворачивается к Джульетте). Бабуля, я не хочу делать тебе больно. Я хочу, чтобы ему было больно! Так больно! Так больно, как… Так больно, как он мне сделал больно!

      ДЖУЛЬЕТТА. Молодость-молодость… Да что же он такого сделал? Он еще даже…

      АЛИНА (резко садится). Как что сделал?! Я думала, ты – единственный человек, который может меня понять. А ты!.. Ты-ы… Он целовался с Ксюхой! Жесть!..

      ДЖУЛЬЕТТА. Аля, пожалуйста, старайся воздерживаться от уличного арго.

      АЛИНА. Что?

      ДЖУЛЬЕТТА. Нет-нет, ничего. Но ты же сама признавалась, что не видела этого.

      АЛИНА. Но, когда я вошла, они стояли близко друг от друга.

      ДЖУЛЬЕТТА. Ну и что? Ты говорила, что он поклялся, что любит только тебя.

      АЛИНА. Да-а… Один раз.

      ДЖУЛЬЕТТА (невольно усмехается). О! Конечно.

      АЛИНА. Только не надо… вот эту твою поговорку!

      ДЖУЛЬЕТТА. Не буду, не буду.

      АЛИНА. Вот если бы ты не была раньше училкой немецкого, ты бы ее не повторяла.

      ДЖУЛЬЕТТА. Да, да, конечно, дорогая.

      АЛИНА. Как она там?.. Ein    Ein Mal… 

      ДЖУЛЬЕТТА. Ein Mal ist kein Mal, Drei Mal ist Ein Mal.

      АЛИНА. Вот-вот. И еще перевод к ней прибавь, как обычно: раз – не удоволит нас, вот три раза – это раз!

      ДЖУЛЬЕТТА. Ну… так. Хоть бы фотографию его показала…

      АЛИНА. Нет. (Через паузу). Как я ненавижу эту твою поговорку!

      ДЖУЛЬЕТТА. Это отчего же?

      АЛИНА. От того… От того… От того, что она пра-авильная-а... (Бросается лицом в подушку. Плачет).

      ДЖУЛЬЕТТА. Аличка, я прошу тебя, не плачь. Выпей пустырника настойку.

      АЛИНА. Не хочу-у-у…

      ДЖУЛЬЕТТА. А что хочешь? Ну давай я тебе почитаю.

      АЛИНА (долго лежит, громко сопя в спинку дивана, затем медленно поворачивается). Почитай.

      ДЖУЛЬЕТТА (с готовностью). Что тебе почитать?

      АЛИНА. Это…

      ДЖУЛЬЕТТА. Луиджи да Порто?

      АЛИНА. Да. Про этих, из Вороны.

      ДЖУЛЬЕТТА. Из Вероны…

      АЛИНА, Да, про них.

      ДЖУЛЬЕТТА (нерешительно). Алюша, может, не надо теперь про… Это такая тяжелая история! И мы ее много раз читали…

      АЛИНА (капризно). Нет, про них хочу.

      ДЖУЛЬЕТТА. Давай я тебе из «Занимательной зоологии» почитаю. Про илистого прыгуна. Или про Sericulus chrysocephalus…

                                           Алина отворачивается к спинке дивана,

                                           начинает всхлипывать.

      ДЖУЛЬЕТТА. Хорошо, хорошо. (Торопливо поднимается, идет к конторке, берет лежащую на ней книгу).

                                           В это время какой-то странный звук – то ли

                                           скрип, то ли змеиный свист – зарождается в

                                           комнате. И не  сразу становится ясно, что

                                           это смех Эрны  - смеясь, она не совершает

                                           ни малейшего  движения, даже мимического.

      ДЖУЛЬЕТТА (вновь присаживаясь на край дивана возле Алины). Ну вот. (Открывает книгу, читает). История двух благородных влюбленных. Прекрасной и милостивой госпоже Лучине Саворньяни. Давно уже в беседе с вами обещал я записать для вас одну не раз слышанную мною трогательную веронскую новеллу…

      АЛИНА. Нет. Нет, с того места, где Ромео пришел к ее балкону.

      ДЖУЛЬЕТТА. Хорошо. Сейчас. (Отыскивает означенное место в книге). Где это?.. А! Вот. Он же… так… открыл балкон, попытался укрыться в тени стены. Но она узнала его, окликнула по имени и сказала…

      АЛИНА, И ты еще уезжаешь…

      ДЖУЛЬЕТТА. Всего ж на недельку. Так вот, сказала: «Что вы делаете здесь в столь поздний час?» Он тоже узнал ее и ответил: «То, что угодно Амуру». «Но если бы вас застали, - сказала девушка…

      АЛИНА. А ведь ее звали как тебя, да, бабуля?

      ДЖУЛЬЕТТА. Да, Джульеттой. «Если бы вас застали, - сказала девушка, - ведь вы могли бы легко лишиться жизни».

      АЛИНА. Лишиться жизни!..

      ДЖУЛЬЕТТА. «Мадонна, - ответил Ромео, - конечно, я…»

      АЛИНА. Ма-дон-на!..

      ДЖУЛЬЕТТА. Да. «Конечно я могу легко умереть здесь и наверняка умру как-нибудь ночью, если вы мне не поможете. А поскольку в любом другом месте я столь же близок к смерти, как и здесь, я стараюсь умереть там, где я буду по возможности ближе к вам. Жить же с вами я горячо желал бы всегда, будь на то воля неба и ваша собственная…» (Осторожно). Ты спишь?

                                            Действительно, пережитые невзгоды

                                            отобрали у девушки немало сил, и сон

                                            внезапно и стремительно овладел  ею.

                                            Джульетта Петровна какое-то время

                                            разглядывает лицо внучки, затем

                                            закрывает книгу, с оглядкой поднимается

                                            со своего места и на цыпочках идет по

                                            комнате, останавливается, задумчиво

                                            смотрит перед собой, вдруг как бы

                                            впервые замечает Эрну – и так же

                                            тихонько проходит к ее столу, садится на

                                            стул напротив. 

      ДЖУЛЬЕТТА (глядя перед собой в никуда). Счастливая! Боже, какие они счастливые в семнадцать-то лет. (Делится она как бы с Эрной, но, вероятно, не слишком рассчитывая на диалог). И сами того не понимают. Вот если бы… (Невесело усмехается своим мыслям). Если бы можно было вернуться, повторить… Если бы мне вновь было семнадцать!.. (Смеется). Вот дура старая. (Тем не менее продолжает). Если бы мне вновь стало семнадцать… «Стало семнадцать» – какое-то неуклюжее словосочетание. Да какая разница! Семнадцать…

                                            Слышится тихий, какой-то затаенный

                                            шелест, и затем…

      ЭРНА. Ш-ш-ш ты та меш-ш-шь, main liebel. Ш-ш ты сеш-шь?

      ДЖУЛЬЕТТА (удивленная). А? Ты что-то сказала?

      ЭРНА (в ее речи все так же сложно распознать слова, но теперь кое-какие из них можно понять). Я говорю, что ты там мелеш-шь? Что ты несеш-шь, erbaermliche1?

      ДЖУЛЬЕТТА. Да ничего…

      ЭРНА. А?

      ДЖУЛЬЕТТА. Говорю, как хорошо было бы вновь оказаться семнадцатилетней.

      ЭРНА (невнятность речи усугубляет еще и легко угадываемый немецкий акцент). Дура. До таки ле дож-жила, а все одно дурой осталась.

      ДЖКЛЬЕТТА. Это отчего… так?

      ЭРНА. Тольк дурные люди страшатся старос-сти. Genau so2. Не насытивш-шиеся глупос-стями молодости, не избывш-шие их тирании. Любовные утех-хи, пируш-шки. Хэ!

      ДЖУЛЬЕТТА (снисходительно). Но радости молодости!..

      ЭРНА. Вот-вот. Они – точ-чно лютые звери продолж-ж грызть таких дураков… таки дур, как вот ты у меня.

                                           Джульетта от неловкости как-то

                                           кокетливо поводит плечами.

      ЭРНА. Alter1! Старос-сть наконец-то дарит покой, дарит полное освобож-ждение от всех этих… от с-страс-стей, которые помыкали тобой вс-сякую с-секунду. Что ты брюж-жиш-шь!

      ДЖУЛЬЕТТА. Но старость приносит столько проблем!

      ЭРНА. Hols der Teufel2! Только тому, кто никогда не вел упорядоч-ч-ч жиз-знь, кто и в преж-ж годы не отлич-чался добродуш-шием.

      ДЖУЛЬЕТТА. Неужели я была такая: вела неупорядоченную жизнь и не отличалась добродушием?

      ЭРНА. Dumme Gans3.Ты – дура.

<  > читать полностью

Александр Мухарев. Диалог с Платоном.

Диалог с Платоном

 

Платон Беседин – молодой, но достаточно известный на постсоветском пространстве писатель и журналист из Севастополя. Автор нашумевшего романа «Книга Греха» (изд-во «Алетейя», 2012), многочисленных публикаций в толстых журналах и сети.

Поводом для разговора стал выход сборника рассказов Платона Беседина «Рёбра».                                     

Прозаик рассказал о детстве, о творческой ситуации русских литераторов на Украине и об эпической тетралогии, которая пишется в настоящее время.                  

 

 

Детство

 

 

Какой у тебя в ранние годы был характер: открытый или замкнутый? Сочинял ли ты необычайные истории в детском саду или в школе? Если да, то это были экспромты или продуманные сюжеты? И ещё: какая была реакция на твои нарративы: их боялись или дружно смеялись над ними?

– Я думаю, что так или иначе все дети что-нибудь да сочиняют. От одиночества или, наоборот, от излишне развитой коммуникативной функции. В моём случае фантазии, действительно, шли от замкнутости. У меня было не так много друзей, круг общения был довольно узок – вот и приходилось самому, что называется, веселить себя. Это достаточно тяжёлая задача, на самом деле, но мне кажется, я с ней справлялся. На уход в иные миры, скажем так, повлияло и то, что я очень много читал, а это неизбежно заставляет хотеть быть чуть больше, чем ты есть на самом деле.

Игр и фантазий у меня было много. Я писал и иллюстрировал книгу про одного заблудившегося кота. Недавно перечитал её, и увидел, что в семь лет сочинил сценарий «Пиратов Карибского моря». Много схожего. Но думаю, что на Голливуд в суд подавать бессмысленно.

Ещё я, помню, развлекал себя игрой в гладиаторов (всякие спортивные конкурсы) и выдуманными футбольными чемпионатами. В общем, я был одинок лишь внешне. Внутри – целый мир.

И с тех пор ничего не изменилось. Я всё тот же одинокий печальный ребёнок-идеалист.

 

Не помнишь ли ты, как впервые попал в кинотеатр (или театр)? Как воспринял  демонстрацию нарочитой иллюзии на экране (сцене)? Какой фильм, спектакль показывали? Какие чувства и впечатления возникли от понимания (или непонимания) искусства? Хотелось бы узнать, когда ты впервые осознал момент абстрагирования. Мне кажется, с этой точки отсчёта начинается писатель… 

– В театр я попал уже достаточно взрослым. К сожалению. И было непонимание, да. И восхищение. Ставили «Чайку» Чехова, и я благодарен актёрам за то, что они не заставили меня думать, мол, лучше читать книги, а не портить осанку, сидя в креслах где-нибудь на балконе или в партере.

А вот с фильмами у меня – более ранние воспоминания. Папа часто брал меня в кинотеатр. И тогда, как ты понимаешь, выбор зрелищ был небогат. Показывали культовые боевики со Шварценеггером, Ван Даммом и Брюсом Ли. Помню, они мне очень нравились. И я хотел – очень хотел – быть похожим на них. Не получилось, но желание – это ведь тоже неплохо, да?

И та иллюзия, что демонстрировалась на экране, казалась боле реальной, чем жизнь вокруг. Серая вата из девяностых... нет, её я не хотел принимать, не хотел верить, что это то самое, от Бога.

Хватало ли тебе в детстве книг? Мне, к примеру, не доставало фантастики на заре восьмидесятых…  А у тебя был дефицит интересного чтения?

О, нет! Тут полный порядок. Книг было много. Очень много. А сейчас их ещё больше. На полках, в шкафах, дома, на даче, у бабушки, в гаражах, на крыше. Я рос среди книг и живу среди книг. Книга для меня – пожалуй, культ. И, честно сказать, все попытки уйти от книги в некое оцифрованное пространство – это потеря себя, потеря человека, потеря души. Это крах. Мне от них больно. Физически и морально.

Если говорить о пробах пера, что ты с ними сделал – сжёг, отнёс в мусорный бак или спрятал? Будешь ли возвращаться к своим изначальным текстам?

– Ну, историю про кота я перечитал. А рассказы – самые первые – я иногда модернизирую, использую в новых работах. Мне за них, честно сказать, не стыдно. Молодой, глупый был. Стыдно скорее за то, что пишу сейчас. На возраст уже не свалишь. 

 

 

 

 

Виталий Амутных: Я – Антипелевин

Виталий Амутных: Я – Антипелевин

 

    О днепропетровском писателе Виталии Амутных больше знают не в родном городе, а в мировом русскоязычном пространстве современной литературы, что подтверждает поговорку «нет пророков…».

Наш разговор состоялся в начале июля, когда накал гражданской войны на Украине развёл интеллектуалов по разные стороны конфликта.

Как выжить в информационной войне? Кто препятствует развитию русской литературы на Украине?

Об этом и многом другом наш диалог.   

 

 

Виталий, начну с первой буквы алфавита: с неё стартует и твоя фамилия. «Амутных» – дивно звучит! В ряде случаев «А» противопоставляется какому-либо явлению: адогматизм, алогизм и т.д.

Кажется, что в творческих продуктах Виталия Амутных чаще усиливается, а не рассеивается приращение смыслов…

 

     Намучался я с той фамилией в школьные годы: опросы проводились по списку классного журнала – и я первый. Репрессии также зачастую развёртывали согласно списку. Глядишь, после десятой фамилии кровожадный блеск в глазах училки уж и поблекнет…но я-то был первым.


      Зато впоследствии фамилия обнаружила негаданное удобство для меня, как человека пишущего. Согласись, если прочтешь на корешке какой книги «Амутных», то вряд ли забудешь, пусть даже текст возбуждал одно только негодование.

      И посмею высказать, Саш, своё несогласие по поводу употребленного тобой словосочетания, в котором прилагательным к «продукту» оказалось слово «творческий». По-моему, это какой-то оксиморон, вроде «плачет веселая флейта» или «живой труп».

 

 

Я так начал, потому что ты – глубоко потаённый писатель. В Днепропетровске спрятался так глубоко и конспиративно, точно скрылся в параллельном измерении. Пытался тебя найти с 1993 года и только в 2010-м это мне удалось. Видимо, даёт знать о себе дискурс военной семьи?    

 

     Я потаенный! Как говорит четвертая часть Днепропетровска: «Аз ох ун вей!» Я живу будто в витрине магазина. Три раза в неделю на экране. Какая уж тут потаенность! Мало того, спервоначалу я прилагал немалые усилия для того, чтобы обрести на этой территории каких-то однодумцев. Оказалось же, то ли мое мировидение слишком уж причудливо, то ли ревнителей тех символов веры, что дороги моему сердцу, раз-два и обчёлся, но никаких сколько-то глубоких творческих дружб так и не возникло.

      Саша, веришь ли, за шестнадцать лет после моего возвращения сюда из Столицы, ни один литературный союз, ни один телевизионный канал не поинтересовались моим творчеством. Зато эти культурные центры, всякие там библиотечные клубы с большим уважением (доводилось слыхать) отзываются о всяческих сумасшедших торговках, впавших в графоманию. И я их понимаю – те им гораздо роднее.

 

 

В начале девяностых у меня было впечатление: Виталий Амутных – днепропетровский Пелевин, впрочем, превосходящий его причудливостью историй, витиеватым и завораживающим языком. Чуть позже оглянулся и увидел – подобным характеризуется стиль не только твой, но и других наших земляков. Валерия Былинского, перебравшегося в Москву (ты с ним знаком?); Александра Хургина, отчалившего в Германию; Ульяны Гамаюн, снискавшей скандальную славу, отказавшись от премии Белкина. Их объединяет днепропетровская ментальность – непредсказуемая и безумная, если брать во внимание события последнего полугодия.

В чём парадокс нашего «гения места», откуда, из каких недр выныривает метафизический заряд зла (или добра) в столь концентрированном виде?

 

      Нет, я не Пелевин, я другой. Я уж скорей Антипелевин. Или Апелевин. Этот автор естественно вписан во владычествующий над миром режим Британского Каганата, распространяющего свои принципы, свою идеологию на всё пространство величайшей этой империи, как его каганы, малики сами любят говорить – империи, над которой никогда не заходит солнце. И действительно – от Австралии до Канады, от Японии до Североамериканских Соединенных Штатов. Как умный человек, он (Пелевин) правильно оценивает ситуацию и не пытается бестолково противопоставлять ей какие-то чуждые её диктату ценности, но ловко и даже искусно ныряет и плещется в её теплой струе. А я, как человек глупый, просто не в состоянии приноровиться, приладиться к действующей сегодня генеральной линии их партии и правительства, но бестолково, просто таки по-дурацки тщусь  довести до каких-то… эвентуальных партизан общей идеи несовместимые с настоящим порядком смыслы. Моя литература – это литература сопротивления. Тексты Пелевина – литература осмысленного компромисса. Конечно, режим знает, что, если и найдутся желающие писать против него, то не найдётся охотников печатать их произведения. Index Librorum Prohibitorum в современной редакции.

      А Былинский уж много лет не в Москве, а в Сант-Петербурге. Пытается зарабатывать сценариями для теле- и кинопостановок. В каком это году?.. В 2011-м! 1-го сентября 2011-го года мы прогуливались по косе на ж/м Победа (там, неподалёку, и сейчас живет его отец), где  Валера и презентовал мне свой первый крупный (19 усл. печ. листов) труд – роман «Адаптация», изданный в «АСТ-Астрель».

      Я читал что-то Ульяны Гамаюн. И с Хургиным в своё время пытался наладить творческий контакт. Он даже сам заявил о своей готовности помочь мне что-нибудь опубликовать через свои каналы. Я  предупредил, что моя проза может ему не глянуться. Он настаивал. Я предложил роман «Шлюхи», в котором московская демократическая мишпуха, активно и всячески пособлявшая расшатыванию страны в конце 90-х,  была представлена отнюдь не в карамельных тонах, и не в героических нотах. Хургин пропал. А когда, время спустя, я сам ему позвонил, то наискучнейшим голосом что-то бормотал мне про неподходящий формат и… прочую белиберду, которую мне многажды доводилось слышать в разных издательствах. Так вот, с текстами Хургина я тоже так или иначе знаком. И вот никак не могу соединить приведенные тобой имена одним стилем. На мой взгляд, во всех этих персонажах, в их видении мира, их понимании значений гораздо больше различия, нежели сходства.

 

 

В этой связи хотелось бы исследовать и донецкий, луганский образ мысли. Знаком ли ты с творчеством Владимира Рафеенко (лауреат «Русской премии»), Сергея Шаталова – составителя «Антологии странного рассказа» (странно, что ты не вошёл в неё, но это и моё упущение)?

В. Спектор – поэт из Луганска – оказался в прошлом году в центре литературного внимания из-за стихотворения, напомнившего И. Меламеда.

Каков на твой взгляд умозрительный контур литератур Донецка и Луганска, чем отличаются они от словесности других регионов Украины и России? Способны ли авторы обеспечить «охранную грамоту» самобытности, независимости своих земель? Выиграть битву на художественно-текстовом уровне? Хватит ли им духу?

 

      Приходится признать, что я никак не знаком с творческими поисками этих людей. И в этом, полагаю теперь, была большая моя ошибка. Да, не любознательны мы, не отзывчивы друг к другу… так что же нам революции да гражданские войны не импортировать?! Если мы к объединению неспособны. Из перечисленных здесь имен, мне знаком только Меламед по Литу. Чудные стихи.

      Что ж ответить? Постараюсь исправить эту оплошность.

      А относительно будущего русскоязычных авторов на Украине... Тут заковырки ожидают не только литераторов. Уж маски сброшены. Планы Британского Каганата – вдохновителя, организатора, финансиста, а также центрального игрока в нынешней украинской кампании – декларируются практически во всеуслышание. Только самый чёрный дремучий народ как обычно никак не может разобрать что, как, откуда ветер дует. Бог знает, чем возможно те происки остановить. Маленькие точечные ядерные удары по дворцам и бункерам всяческих ротшильдов-кунов-лебов-морганов-рокфеллеров? Или есть какой другой метод их угомонить? Но если не угомонить, отмахнуться – сужено ряжено не объедешь в кузове, то через своих наместников каломойских, руками галичанских овцеводов и сборщиков клюквы они, всеконечно, потщатся разрушить всё то, что ещё каким-то чудом не было свергнуто их многочисленными предыдущими усилиями. И как это мило: с националистическим колоритом!

      Занятную обрисовку этих князей золота дает Эдуард Дрюмон: «Ротшильды похожи на старьёвщиков, а их жёны, со всеми бриллиантами Голконды, всегда будут напоминать торговок дамскими нарядами, разряженных уж не по-воскресному, а по-шабашному». И ещё: «От старого общества они охотно заимствуют всё то, что льстит их тщеславию; с забавною настойчивостью гоняются они за воинственными титулами баронов и графов, которые так же пристали этим дельцам, как дамская шляпа обезьяне».

      Я тут встретил намедни одного украинофила, любителя поговорить на мове; слышу, а он вдруг на русском залопотал. «Что такое?!» - спрашиваю. Он в ответ с грустью: «Теперь на мове одни враги нации разговаривают». Увы, увы. Ведь дерусификаторы юго-востока Украины, никакие они не украинцы. Да, впрочем, и не славяне.

      Идёт война. Но война всегда идёт, не зная начала, не стремясь к завершению.

      Да, это война отнюдь не запада и востока. Это даже и не война цивилизаций, как её любят иной раз представить голосистые СМИ. Это обыкновенно биологическая война – война видов. Они не плохи и не хороши с точки зрения их Создателя. И от назначенного им тоже уклониться не смогут.

Статистика

OnLine посетителей: 5